Псих-консультант (ya_schizotypic) wrote,
Псих-консультант
ya_schizotypic

Петрович. Опыт графомании

Осторожно, мат. Много мата. И вообще - творчество психа.

Вначале была боль. Тупая, ноющая, давящая. Боль концентрировалась в определённом месте, и благодаря этой концентрации пришло осознание такой сложной философской категории как пространство.

«Болит здесь». И вот уже боль породила мысль. Если бы то место, в котором она родилась, не было так сильно разрушено, то у неё появилось бы множество сестёр, которые слились бы в экстазе инцеста, образовав прекрасную в своей отвратительности теорию. Но этого не произошло, весь запас ресурсов ушёл на эту уродливую и простую конструкцию, которой, однако было крайне одиноко, и которая силилась вытащить из мягких молочных глубин хоть что-нибудь ещё.

Ей было так одиноко, она так отчаянно пыталась побороть ощущение пустоты, которое её охватило, что сама сформировала себе подружку: «Болит вверху». Сторонний наблюдатель поразился бы тому, как много было за один раз извергнуто из Ничего: и соотношения, и точка отсчёта в системе координат, и сама эта система. Но наблюдателя не было, поэтому столь впечатляющие вещи остались незамеченными.


И грянул свет! Он был серым и густым, с каким-то металлическим блеском, вязким и неприятно-влажным. Он боролся с тьмой, вырывающей у него куски, вклинивающейся в его дряблое тело. Тьма была достаточно изворотлива, и там, где не могла одержать полную победу, оставляла укреплённые оборонительные позиции, пользуясь хитростью — цветом. Так возникли пятна и смутные очертания.

Пространство, осознание которого ещё не пришло, закачалось. Казалось, кто-то создаёт волны в гелеобразной массе света. Блым… Пошла волна, и пятна, освещение и само пространство испытали какое-то искажение, сквозь них прошла волна. Блым…. Ещё одна… Такие волны проходили 15-20 раз в минуту, и, казалось, должны были разрушить все границы между светом и тьмой, но они, на удивление, оставались прочными. Более того, каждая волна как будто усиливала резкость переходов и отдаляла одно от другого, не давая им слиться в единую тёмную грязную массу.

Из игры света и теней родилась Бутылка. Она была наполнена где-то на одну пятую. Не ясно было, к чему она относится: тело её соткано из света, но свет этот не был свободен, он, казалось, был пленён невидимыми стражниками, и вынужден оставаться в узком коридоре пространства. Бутылка знала, что, если отпустить этот свет, она перестанет существовать.

Но часть её, определённо, была рождена темнотой. В этом месте темнота лишилась сил и не смогла утвердить свою черную сущность, ограничиваясь красными, голубыми, а иногда — и вовсе белыми компромиссами. Осознавая собственную хрупкость, бутылка неподвижно стояла, боясь дезинтеграции в борьбе света и тьмы, ведь только потому, что оба соперника утратили силы, оба были уставшими и измождёнными от этой вечно борьбы, она смогла осуществиться. Иначе бы её просто смыла, растворила в себе одна из сторон конфликта.

В стекле бутылки пойманный свет отражал нечто. И это нечто — ощущало боль. Одинокая мысль, силясь в своих потугах найти себе партнёра, надрываясь от напряжения, породила ещё одну: «Это нечто как-то связано со мной».

Новорождённая сестра подошла к ней и ласковым голосом предложила свои услуги. Как ни хотелось первоначальной мысли слиться с ней в эротическом экстазе, она отказалась: слишком мало участников для оргии. Нужно много работать, нужно стараться, нужно зубами выгрызать себе подруг из ничего, чтобы потом, когда их соберётся достаточно, можно было ощущать их мягкие, сильно пахнущие, напряжённые тела. Но это — после, а сейчас требовалось забрать у Ничто ещё много мыслей.

Взявшись за руки, они продолжили насиловать пустоту. Бутылка сияла пойманным светом, лишь кое-где омрачённом форпостами тьмы. Их причудливые расположения образовывали узор, который тоже смог осуществиться только благодаря тому, что Бутылка была обессилена.
Неожиданно узор, набравшись сил, выскользнул из той области, в которой был рождён, и пристроившись к сёстрам, стал совершать быстрые фрикции. А через положенное время от них Ничто породило самосознание.

«Я отражаюсь в бутылке» — первые мысли были удивлены появлением столь странной сестры, но, поскольку их жажда соития была чрезмерна, приняли и её в свои объятия. Они образовали плотный комок, паривший над пенистой поверхностью Ничто, и притягивающий к себе всё новые и новые сущности.

«У меня болит голова», «Я вижу Бутылку» и, наконец «Меня зовут Петрович». Последняя мысль была настолько безобразна, что более эстетичные её сёстры решили прекратить свою деятельность, силясь расцепиться, но было уже поздно. Новорождённая, ощетинившись выростами на своём уродливом теле, приближалась к ним, явно нацеливаясь на изнасилование.

Протиснувшись между распалёнными от страсти телами, она уселась в центре и стала тянуть свои безобразные отростки к юным и нежным телам.

Достигнув своих целей, изогнутые фаллосы разрывали упругую плоть, вонзались в неё и лишали сил, подвижности своих жертв.

«Я — есть Петрович!» — породил этот конгломерат насилия странную сентенцию.
Петрович понял, что проснулся. Он окинул взглядом комнату, залитую тусклым утренним светом, и тупо уставился на бутылку. На дне оставалось какое-то количество прозрачной жидкости, и она распространяла вокруг свой запах.

Голова гудела от мыслей, которые ещё пытались трепыхаться, но острые пики самосознания с каждой секундой уменьшали их подвижность.

«Уёбок!» — услышал Петрович и поразился тому, как точно неведомый Голос охарактеризовал ситуацию. Висящие на стене часы показывали девять, и Петрович ощутил странное чувство вины.
Вглядевшись в своё отражение, он поразился тому, насколько грязной была его заблёванная рубашка. «Девять. Похуй, нет времени. Пойду,» — сказал себе Петрович и напряг слабые мускулы, чтобы встать.

Ноги отозвались новой волной боли, мир зашатался, а Петрович стал примерно на 40 сантиметров выше. Громко зевнув, он окинул взглядом комнату. Комната была страшной. Она казалась обычной, но что-то в ней изменилось. Петрович стоял в нерешительности и бессмысленно смотрел на фотографию бывшей жены.

Она ушла от него к накаченному красавчику с голливудской улыбкой полгода назад, но, сам не понимая зачем, Петрович хранил её снимок. Когда ему было совсем грустно, Петрович вызывал проституток. В такие дни он завешивал фотографию маленьким хлопковым полотенцем, совсем как в далёком детстве его бабушка накрывала неисправный телевизор салфеткой.

Сегодня полотенца не было. Квадратная фоторамка сверкала остриями своих углов. Петрович понял: в комнате слишком много колющего и режущего. Эти углы, края журнального столика, лезвие ножа, испачканное жиром дешёвой колбасы, лопасти вентилятора, осколки разбитого стакана и тысячи других опасностей ждали нового движения Петровича, чтобы начать его колоть, резать, рвать и впиваться в дряблую плоть.

Чувствуя наличие тёплой, живой и мягкой плоти, комната тонула в своём голоде, мечтала о том, чтобы ощутить сладковато-солёный вкус крови, грезила картинами ран и порезов. Она хотела бы схлопнуться, поглотив Петровича, упиваться его криком, переламывая кости, жадно вгрызаться во влажную от пота кожу и отплёвывать волосы. Но, к сожалению, все силы её уходили на поддержание формы, и единственное, что она могла сделать — это ждать, пока жертва сама наткнётся на одну из многочисленных расставленных ловушек: нож, острые края журнального столика, встанет под свисающую с потолка люстру, споткнётся о протянутый провод или совершит какое-то другое неосторожное движение.

«Бежать! Бежать отсюда куда угодно!» — пронеслось в голове Петровича. Он, было, подумал о купленном в кредит несколько лет назад автомобиле и даже дёрнулся в сторону старого потрёпанного шкафа, в котором на полке лежал ключ, но его взгляд заметил зазубрины, и он понял, что ключ — это приманка. Стоит только приблизиться к нему, он тут же начнёт резать руки, а потом, чего доброго, вопьётся в шею.

Сделав глубокий вдох, Петрович, как есть, рванулся к выходу из квартиры. Быстро промелькнула лестница, и он оказался на улице. Хмурое осеннее утро встретило его смогом и влажностью. Было холодно. Петрович съежился и подумал о том, что было бы неплохо вернуться и запереть дверь.

«Кретин свинорылый!» — сказал Голос. Петрович задумался. И то верно — кто пойдёт в это странное и опасное место? Кто вернётся оттуда живым?

Нужно было двигаться. Петрович не знал, почему, но что-то внутри него не давало ему стоять на месте. Тяжело шагая, еле переставляя негнущиеся ноги, Петрович направился к автобусной остановке.

Мухосранск, в котором жил Петрович, был достаточно маленьким городом, но автобусное сообщение было в нём развито вполне неплохо. На своё счастье Петрович обнаружил в кармане старых засаленных джинсов несколько монет. Этого вполне хватало на одну поездку на другой конец города.

Петрович огляделся. Мир был не таким, каким он знал его раньше. Куда-то делись настоящие деревья, дома, рекламные вывески и, главное, люди. Вместо них были другие. Петрович силился сформулировать, чем же они отличаются от тех, живых, но его прервал голос: «Хули тупишь, философ недоделанный!»

Петрович запрыгнул в подъехавшую маршрутку. Странные манекены, сидевшие в салоне, почему-то брезгливо подвинулись. Одна кукла картинно зажала нос и скорчила презрительную гримасу. Нет, нормальные люди так себя не ведут. «Сколько я проспал? Что случилось в мире, пока меня в нём не было?». Петровичу вспоминались низкопробные фильмы ужасов, в которых вирус превращает людей в зомби, пока главный герой лежит в коме или мочит врагов нации на правительственном задании. «Нет, этого не может быть, это что-то другое!» — пытался он успокоить себя.

Злыдни вокруг Петровича явно что-то замышляли. Они шептались, косились, перемигивались и посылали друг-другу феромонные сигналы. «Заебал тупить, они сейчас тебя жрать начнут!» — сказал Голос. Петрович не на шутку перепугался и выскочил из маршрутки, не заплатив. Водитель что-то кричал вслед, но Петрович его не слышал. Поднявшись с проезжей части, он побежал направо.

К своему удивлению, он заметил надпись: «Редиска Креативитес» на одном из муляжей рекламных вывесок. И кому понадобилось их подделывать? Однако раньше такая же точно, но настоящая реклама уродовала собой здание, в котором Петрович работал.

Формально, он числился «менеджером», но фактически никем и ничем не управлял, будучи мальчиком на побегушках — съездить за товаром, сбегать на три этажа выше на «переговоры» (т.е. пьянку) с единственным постоянным клиентом конторы, директор которого недавно женился на сестре главбуха «Редиски», запостить новость на сайт, составить прайс в Экселе — чем-то таким неопределённым Петрович занимался уже несколько лет, напрасно ожидая, что его повысят.

Напрягая память, Петрович осознал, что его контора недавно арендовала ещё несколько небольших помещений на втором этаже здания, в одном из которых Петровичу обещали оборудовать рабочее место. «А вдруг, там безопасно? Может быть, этих там ещё нет?»

Собрав остатки решимости, Петрович вошёл внутрь. «Ой, Максик, приветики!» — пролепетала грудастая, но слегка горбатая, что, впрочем, только подчёркивало размер груди, брюнетка, не глядя на Петровича. Она слишком сильно была увлечена своим телефоном.

«Дура! Дура и злобная стерва! Сука! Манда!» — громко прокомментировал Голос. Петрович задумался. Впервые в своей жизни он задумался о том, почему он — Петрович. Действительно, странное имя для менеджера «Редиски Креативитес». Никто никогда его так не называл.

«Что, придурок дырожопый, додумался?!» — строго спросил Голос. Действительно, их не просто подменили, они здесь, чтобы убить его! А эти сиськи и приятный, игривый голос — это приманка! Подумать только, а ведь всего пару недель назад он настойчиво приглашал эту Наташку к себе на романтический ужин. Что могло бы произойти, действуй он чуть более настойчиво?

Петровичу представилась ужасная картина: сверкающие белые зубы Наташки отражаются в блестящих поверхностях лезвий и стёкол, Петрович, обезумевший от похоти берёт фотографию жены, разбивает рамку и осколком разрезает облегающие упругую плоть шорты Наташки, а там — клыки, огромная хищная пасть, ножи и барабаны. Она кусает его ртом и другими своими отверстиями, тупые ржавые зазубрины разрывают кожу, отрывают куски мяса, комната обрушивается сверху своими многочисленными острыми выступами. Грудастая фурия и безжизненная обстановка сливаются в экстазе, упиваясь болью и страданием несчастного клерка, совокупляются в приступе страстного голода, а он, медленно умирая, жалеет о том, что отдал им свою силу.

«Нет, прав был Батя, когда говорил, что чем с блядями связываться, лучше подрочить!» — подумал Петрович.

Натали, наконец оторвала свой томный взор от телефона, и изумилась: она не могла поверить, что стоящий перед ней тип — это красавчик Макс, к которому она уже начала испытывать симпатию, гораздо большую, чем положено коллеге. Вместо симпатичного молодого парня, которого она всегда знала, перед ней стоял мужик, быдлан — осунувшийся, постаревший, воняющий перегаром, блевотиной и мочой. Интеллигентные, мягкие черты лица были скрыты щетиной, а глаза сверкали злобой, лицо выражало опасную целеустремлённость.

«Что с тобой?» — спросила она.

«Беги, беги, сука, как ёбанный лось, ломись к себе в каморку, идиот! Быстрее, долбоёб, хули ты стоишь, сука!» — скомандовал Голос, и Петрович подумал, о том, что у него появился настоящий друг.

Стремительно он взлетел на второй этаж и пинком открыл дверь. «Не туда, кретин!» ¬— скомандовал Голос. «Блядь!» — выругался Петрович и уже осторожнее вошёл в следующую комнату. Память услужливо подсунула ему план, начерченный генеральным на салфетке, «А вот сюда мы определим нашего Максима, будет у него отдельный кабинет» — сказал он когда-то на корпоративе.

Да, точно, сюда. Петрович опасливо закрыл за собой дверь и начал приглядываться. Жалюзи были закрыты, и Петрович, как ни старался, не мог ничего разобрать. «Огонь! Горячее! Пидорас! Береги жопу, петух!» ¬— заорал Голос. Петрович отошёл от двери, которая подозрительно начала пахнуть дымом.

Он инстинктивно обшарил стену правой рукой и, найдя выключатель, щёлкнул тумблером. Мягкий нежный свет деликатно дошёл до глаз Петровича, и тот почувствовал, что вот эта комната — она ещё настоящая. Хоть ненадолго он нашёл спасение.

Однако, присмотревшись, Петрович стал понимать, что это везение — относительное. Кабинет ставил перед ним Задачу. За право пребывания в себе он, как проститутка, просил плату.

Петрович каким-то шестым чувством постиг, чего хочет Кабинет. Он хочет порядка. Он тоже боится стать другим, как те здания на улице, и готов приютить Петровича, только если тот уменьшит в нём энтропию. Петрович сам удивился, откуда он знает это странное слово.

«Не тупи, блядь! Действуй! Уёбок! Хуй бесштанный! Пизда ушастая! Лох пластилиновый!» — орал Голос.

«Он — друг. Единственный мой друг», — подумал Петрович и напряг всю свою волю, силясь понять, чего же от него требуют. Наконец, до него дошло: все объекты можно классифицировать на жёлтые треугольники, чёрные круги и прозрачные квадраты.

Все настоящие объекты. А остальное — заражено. Оно вот-вот потеряет свою сущность, оно станет таким же, как те дома, машины и манекены, которые видел Петрович, пока ехал в искусственной маршрутке — ненастоящим, мертвым и ненасытно-хищным.

Уяснив задачу, он принялся за работу. Первым делом, он задумался о безопасности. Дверь уже горит, она преобразуется, а, значит, её не спасти. Но кто-то должен пожертвовать своей жизнью, чтобы не дать ей повлиять на остальные предметы. И Петрович остро осознал, что не хочет быть этим кем-то. Петровичу хотелось жить, и он жадно искал возможности подставить кого-то другого под удар неминуемой опасности.

«Трус! Слабак! Баба! Плохая девочка! Плохая! Хорошие девочки так не делают! Хорошие девочки слушаются маму!» — истерично визжал Голос. Он стал каким-то женским. «Пиздец!» — подумал Петрович. Единственного друга — тоже… того….

Взгляд Петровича упал на стул. «Ненавижу, блядь, стулья!» — проревел Петрович, и понял — вот оно, решение. Он убьёт одним выстрелом двух зайцев — не даст Двери открыться и заразить стену, и избавится от Стула. Быстрым движением Петрович припёр Дверь несчастным предметом мебели. К его огромному удивлению, спинка Стула была как раз по высоте равна расположению дверной ручки, и он отлично вклинился распоркой. «Вот уёбки, трахаются!» — подумал Петрович, вытирая пот со лба.

Но работа только начиналась. Кабинет, видимо, решил проверить, насколько он, Петрович, достоин спасения. Он вывалил на несчастного менеджера огромное количество всякой рухляди. Предстояло провести классификацию. Лихорадочно шаря руками, завёрнутыми в мокрую от пота рубашку (чтобы не заразиться сделанностью и мёртвостью) Петрович нашёл старый нож. Он молча смотрел на ржавое лезвие, пытаясь понять, за кого он, этот нож, — за него, Петровича, или, как домашние ножи, за этих, изменённых.

«Брось его! Брось, маленькая шлюшка! Девочкам нельзя играться с ножами!» — завизжал Изменившийся Голос. «Отстань от ребёнка, дура!» — ответил ему другой, тот, первый, которого Петрович успел записать в друзья.

«Значит, наш!» — подумал Петрович и, обхватив покрепче нож, принялся за работу. Нужно было разрезать, разбить, разорвать всё и придать осколкам, обломкам, ошмёткам форму треугольников, кругов и квадратов.

Некоторые предметы понимали, что Петрович спасает их от превращения, и давались относительно легко. Так, например, пластикова Швабра охотно дала свой черенок для превращения в небольшие цилиндры («Один хуй — круги», — прокомментировал Петрович).

Другие же, такие как невесть откуда взявшийся матричный принтер, сопротивлялись, и Петровичу приходилось вкладывать всю свою ярость, всё желание свободы, всю жажду жизни в стремительные удары, в ускорение руки, сжимавшей нож.

Наконец, первая часть работы была завершена. Петрович удовлетворённо хмыкнул. Но требовалось ещё выполнить непосредственно классификацию полученных предметов. Петрович вытащил член и мощной струёй мочи разделил плоскость пола кабинета на три неравные части. «Шлюха! Малолетняя шлюха! Немедленно брось это, тварь! Я тебе покажу! Я убью тебя, мелкая блядь!» — орал Женский Голос.

Петрович не обратил на него внимания и приступил к сортировке. Ему было тяжело, поскольку круги, треугольники и квадраты — это абстракции, а перед ним были реальные, воплощённые предметы, грубые и острые осколки, которые не всегда подходили под один из образцов.

Петровичу приходилось совершать невероятные интеллектуальные усилия, чтобы доказать Кабинету, что вон тот пластиковый осколок можно считать квадратом, поскольку основное свойство квадратности, а именно не-круглость и не-треугольность в нём сохранено, несмотря на то, что он имеет пятнадцать острых углов.

Кабинет молчал. Петрович радовался этому. «Значит, принимает. Значит, защитит». Закончив, Петрович почувствовал удовлетворение: засыхающие ручейки мочи делили пол на три части, в середине каждой из них лежали обломки — круги, квадраты, треугольники.

«Теперь — цвет», — подумал Петрович.

«Хуй тебе! Долбоёб! Ушлёпок! Мудак!» — сказал Мужской Голос. Петрович задумался. Он несколько секунд стоял в нерешительности. А потом — понял.

«Конечно! Спасибо, Друг!». Действительно, он же забыл классифицировать самое главное в Кабинете — себя. Это была сложная задача. С одной стороны, он был квадратом, ведь у него не было ни трёх углов, ни радиуса. С другой, Петрович широко расставил ноги и поднял вверх руки, соединив ладони, он был треугольником. От нервного напряжения он упал на пол, свернулся и понял, что образовал круг. Задача не имела решения.

«Отрежу! Слышишь! Я тебе их отрежу, мелкая проститутка! Какого хуя ты светишь своими сиськами!» — срывался от напряжения в плач Женский Голос. «Отрезать! Отрезать соски! После того, как я их отрежу, я потеряю свойство круглости! И стану треугольником или квадратом!» — обрадовался Петрович.

Он оттянул левый сосок и с силой резанул кожу изрядно затупившимся ножом. Нечеловеческий вопль, казалось, пошатнул офисное здание.

Директор «Редиски» Анатолий Эдуардович сидел в своём кабинете на первом этаже и пил кофе. Услышав страшный крик боли, он выскочил из своего кабинета. Другие сотрудники поступили точно так же.

Большинство из них работало на первом этаже, ведь второй организация арендовала совсем недавно, там шёл ремонт, но рабочие, недовольные тем, что Анатолий Эдуардович решил на них немного сэкономить и купить супруге новую шубу, приходили поздно.

Коллеги вопросительно и опасливо смотрели друг на друга. И тут Натали испуганно и одновременно радостно вскрикнула: «Максик! Максим Троекуров! Он какой-то странный сегодня пришёл. Неделю не было, а тут припёрся! Обзывался, потом зачем-то пошёл на второй этаж».

Анатолий Эдуардович отобрал несколько парней покрепче, сходил в машину за монтировкой и скомандовал: «Пошли, посмотрим».

Кто-то из девушек завопил: «Вызывайте полицию!»

«Не надо полиции! Там Максик! Не надо! Анатолий Эдуардович, пожалуйста, не надо!»
Директор сделал жест рукой, и девушка сбросила вызов.

Медленно, в полуприсяде, опасливо озираясь, трое поднялись по лестнице. «Максим! Максим!» — звучно пробасил директор. Никто не отозвался, но в одной из каморок раздался какой-то шум. «Максим? Ты там? Что случилось?» — кричал директор, сжимая в руке монтировку. На всякий случай. «Максим…»

Петрович страдал от острой боли. Мир сузился. Хотелось выть. «Пей! Пей, мелкая сучка! Вылизывай, тварь! Я на эту простыню всю заначку потратила! Будешь пачкать своей кровью, прибью нахуй! Ишь, манда, блядища, тварь! Мужиков захотелось?! Я скажу отцу, он тебе покажет мужиков!» — визжал противный женский голос. Петровичу хотелось отрезать себе уши, чтобы не слышать его.

Вдруг он услышал, как его кто-то громко зоёт: «Максим!»

«Беги! Беги, сучка! Давай поиграем в догонялки! Тебе нравится, когда эти сопляки за тобой бегают? Сейчас я тебя догоню! Я покажу тебе, шлюха, что делают с шалавами, которые убегают! Мать сказала, что тебе мужика надо! Защиты хочешь?! Щас я тебя защитю, ты у меня, сука, узнаешь, что такое быть под защитой!» — рычал Голос.

Петрович понял, что Кабинет его обманул.

«Твоя мать — ёбанная селёдка! Быстро раздвигай ноги, мелкая блядь! Кто-то из вас двоих, шалавы, должен меня любить!» — у Мужского Голоса изменилась интонация. Он был как будто пьян.

«Чё ты несёшь?» — подумал Петрович и прыгнул в окно.

Мария Ивановна Кисадова прогуливалась с собакой. Старый, немощный кобель присел на корточки прямо на тротуаре и задумчиво пытался тужиться. Его глаза, казалось, выражают вину за то, что хозяйка не удосужилась довести его до пустыря, но он знал, что, если сейчас не избавится от накопившегося дерьма, она приведёт его домой и будет исступлённо избивать металлическим поводком. Она считала, что этим спасёт свой ковёр, купленный по большому блату ещё при Андропове, от пятен.

Неожиданно её внимание привлёк звук бьющегося стекла. Она обернулась с несвойственной её возрасту реакцией и увидела голого по пояс парня, приземлившегося на асфальт. Он был весь исцарапан, а его живот — залит кровью. На груди зияла довольно большая рана, а лицо его выражало смесь страха и упрёка.

Мария Ивановна закричала. Крик привлёк внимание немногочисленных прохожих, и то здесь, то там раздавались возгласы «Звоните в полицию», «Кто знает телефон психушки?», «Ловите его!».

Петрович осознал себя на асфальте. Было больно, что-то неприятно хрустнуло при приземлении, но он, к своему собственному удивлению, смог подняться.

Оглядевшись, он заметил толстую бегемотиху, стоящую на задних лапах, и прижимающую к груди красивую сумку из человеческой кожи. Сам не зная как, Петрович догадался, что это была кожа маленькой девочки, лет шести. Бегемотиха ласково смотрела на него, а из глаз катились слёзы.

Петрович подумал, что, возможно, она — одно из живых созданий, которые ещё не успели превратиться.

«Сука! Блядь! Ёбанная дрянь! Лучше бы тебя не было! Лучше бы мы сделали аборт! Да как ты смеешь рассказывать такое своей бабке!» — орали два Голоса в унисон, и Мужской, и Женский.

«Я прибью вас обеих, твари! Отдай её! Отдай её мне старая карга! Я помню, сколько крови ты мне попила! Я помню твой ремень! Сейчас я вырос! И я убью вас обеих, старая сука! Отдай её мне, иначе прибью всех!» — неистовствовал мужской голос. «Блядское отродие! Где твоя ёбанная курица! Я заставлю тебя её сожрать! А ну пошли! Смотри, я отрублю ей голову! Смотри, блядь, а то глаза вырежу!»

Бегемотиха сжалась, заплакала и отбросила свою ношу. Сумка упала в грязь. Несчастная животина заплакала кровью и растворилась в клубах дыма проезжающего грузовика. На её месте появилась искусственная женщина, кукла-манекен. В глазах манекена был голод.

Петрович, что было сил, рванул в сторону подземного перехода. Не разбирая дороги, сбивая прохожих, он бежал, бежал так, как будто от его бега зависит судьба всего мира, бежал с такой страстью, с какой стареющий импотент трахает молодую проститутку, понимая, что это у него — в последний раз.

Голоса о чём-то кричали, но он не слушал их.

Бежать. Вдох-выдох. «Блядь, почему я не бросил курить?» — пронеслась в голове Петровича мысль. Ему было тяжело дышать, ноги стали тяжёлыми, в боку очень больно кололо, рана на груди давала себе знать при каждом движении, но Петрович бежал. У него темнело в глазах, барабаны из промежности Наташки стучали в его ушах, а за спиной стоял хруст перемалываемых костей. Изменённый мир обдавал его своим зловонным дыханием, в котором было так легко потерять последние остатки кислорода. Но Петрович продолжал движение.

Наконец, городские кварталы остались позади, и Петрович позволил себе перейти на шаг. Небольшие ветхие одноэтажные домики выстроились в неровную улицу, в конце которой он заметил колодец.

«Пить… Надо, сука, пить…» — подумал Петрович и в быстром, насколько позволяла одышка, темпе направился в его направлении.

Вокруг не было ни одного человека. Но не было и манекенов. Петровича это очень обрадовало. «А ты — молодец, сумел-таки удрать!» — похвалил он сам себя.

Неожиданно его внимание привлекла курица. Как городской житель, Петрович имел довольно смутное представление о курах. Он видел их в рекламе и в супермаркетах. И те, и другие были какие-то фальшивые, и отличались друг от друга только наличием перьев.

«Уйди, падла!» — попытался крикнуть Петрович, но дыхание его сбилось, и вместо грозного крика из груди вырвался хрип бессилия.

«А если не уйду, то что?» — ответила курица.

«Ёбанное всё! Да что за блядский день!» — выругался Петрович. При всём том, что он не был специалистом в орнитологии, он знал, что, по идее, куры не разговаривают. По крайней мере, уж точно не ведут себя настолько нахально с существом в 20-30 раз тяжелее их.

Столь неожиданное развитие событий заставило Петровича остановиться и посмотреть на наглую несушку внимательнее. Она была странной. Петрович не мог определить, настоящая она или изменённая.

«Что ты вылупился, дурак?» — сказала курица. «Я не подвержена превращению, не бойся. Но я и не настоящая, не надейся!»

«Да что за хуйня тут происходит!» — не то крикнул, не то заплакал Петрович.

«Всё просто, мой маленький идиот,» — сказала Курица. «На самом деле меня нет. Более того, на самом деле нет манекенов. И людей нет. И тебя нет. Ничего нет», — сказала Курица и сбросила голову. Из шеи забил фонтан крови. Голова не упала, а повисла на кусочке кожи и продолжила говорить: «Как думаешь, из чего я состою? Из перьев? Из мяса? Из помёта? Ну, давай же, попробуй меня разложить на составляющие!»

Странное чувство охватило Петровича. Ему казалось, что он где-то уже видел эту курицу. Он не вспомнил, но почувствовал, ощутил всеми клетками своего существа, что Курицу зовут Пеструшка. «Странно, — подумал Петрович, — белая, и вдруг — пеструшка». Он не мог понять, какие эмоции поднимаются из глубин его души, но зато он довольно отчётливо понимал другое — ему некогда стоять и разбираться с этим, нужно быстро попить и бежать дальше.

Петрович со всей силы пнул курицу. «Нехуй тут разглагольствовать: меня нет, меня есть

Время замедлилось. Курица подлетела на несколько метров и взорвалась облаком перьев. «Из чего, из чего… Из говна и перьев!» — презрительно сплюнул Петрович. Однако что-то заставляло его смотреть на это облако.

Перья распадались на ствол и опахало, ствол распадался на клетки, клетки — на белковые молекулы, молекулы — на аминокислоты, те — на радикалы, радикалы — на атомы, атомы — на бозоны, адроны и прочие частицы, адроны — на кварки, кварки — на преоны — и так до бесконечности.

И, коль скоро, всё из чего-то состоит, то оно не существует само по себе, оно — лишь скопление, синергия чего-то другого, а это что-то, в свою очередь, тоже не может быть ничем, кроме как соединением чего-то, то ничего и не существует. Не существует само по себе, а значит, не существует в истинном смысле этого слова!

Петрович понял, о чём говорила Курица… Внезапно боль ушла. Вместе с ней ушёл страх. Петрович подумал, что и дома, которые он видит, и улица, и манекены, и зубастая пизда — Наташка, и весь мир — это та же Курица, всё это тоже можно разобрать усилием разума на части. И как только он это осознал, всё исчезло.

Исчез и сам Петрович. Последним, что успело ухватить его восприятие, был ровный белый свет, озаряющий комнату с грязно-серыми стенами, ощущение влаги в районе промежности, ног и поясницы, а также, — или это лишь показалось? — две смутные человеческие фигуры…

В краевой психиатрической больнице г. Запердыщенска зав. отделением, умудрённый опытом психиатр, Андрей Григорьевич Стокский проводил обход. Сегодняшний день несколько отличался от остальных — наконец-то ему выделили ставку для второго врача. Отчаявшись заполучить нормального доктора, Андрей Григорьевич принял на работу Александра Взорова, вчерашнего интерна, недавно окончившего свой долгий цикл обучения.

Андрей Григорьевич вместе с новым коллегой переходил из палаты в палату и знакомил последнего с пациентами.

Сейчас они зашли в десятую палату, «ВИП-палату», как её называли и сами пациенты, и младший медперсонал. Она была примечательна тем, что в ней было всего одно койко-место, и больной, который там находился, имел столь редкую в подобных заведениях возможность хоть как-то уединиться. Разумеется, дверь, когда-то остеклённая, а после того, как один из больных попытался вскрыть себе вены осколком зеркала, зияющая неприкрытой дырой, несколько нарушала это уединение, но уже само по себе отсутствие рядом бредящих, стонущих и храпящих соседей делало эту палату чрезвычайно привлекательной. А эта привлекательность, в свою очередь, была основой для небольшого, но постоянного источника левого дохода Андрея Григорьевича — ведь зачем туда пускать больных бесплатно, если за этот относительный комфорт можно взять некоторую мзду с их чувствительных родственников?

«Ирина Антоновна Лейбсман» — сказал Андрей Григорьевич, войдя в палату, и жестом указал на молодую женщину лет двадцати пяти, неподвижно лежащую на своей койке. «Ну, тут и рассказывать нечего — F20. Кататония» — небрежно пояснил он своему молодому коллеге.

Александр взглянул на больную. Та бессмысленными открытыми глазами смотрела, казалось, куда-то в космос. В палате отвратительно воняло экскрементами: недавно сократили одну санитарку, и Екатерина Никитична, ветеран психиатрической службы, как шутя называли её коллеги за почтенный возраст и огромный стаж, не успевала убирать за больными.

Неожиданно Александру показалось, что на секунду, лишь на секунду, по лицу больной пробежала какая-то волна и на миг, всего только на миг, или не было его, этого мига, её взгляд обрёл осмысленность.

«А что ещё о ней известно?» — заинтересованно спросил Александр старшего коллегу. Тот, с ностальгией вспомнил свои молодые годы, когда больные ещё интересовали, когда ему было не всё равно, когда он хотел всем помочь, когда жена ещё была с ним, и они всей семьёй обсуждали, что скоро его, такого молодого и энергичного, ждёт повышение…

Эти воспоминания привели его в благодушное настроение, и он ответил: «Её лечили в Москве раньше… Родители — хорошие люди, папа — вообще депутат (на этом слове Андрей Григорьевич зачем-то слегка, еле заметно пригнул голову и поднял правую кисть, указывая на потолок), мама тоже хорошая — владелица сети ювелирных салонов… Лечилась у доктора Кизонова, ты его знаешь… Меня очень хорошо попросили присматривать за ней, ну, ты понимаешь… Нельзя, чтобы дочка такого Уважаемого (он умудрился даже в речи выделить заглавную букву в этом слове) человека была там… Нужно было перевести её в более… спокойное место, подальше… Ну, ты понимаешь… Так вот, я позвонил ему, он сказал, что привезли её в остром состоянии… Она всё время бормотала про какую-то курицу, которую её заставляли есть… У неё был бред. Бред преследования. Кизонов — человек старой школы, давал ей галоперидол… Сначала, вроде, был прогресс, но потом, как он рассказывал, ей принесли суп с курятиной, она села неподвижно, и, вот уже девять лет в таком состоянии… Я поменял ей лечение. Возможно, ей лучше подойдёт амисульприд или ещё что-то из атипиков».

Александр попросил для изучения историю болезни. Среди многочисленных страниц назначений и описаний анамнестических сведений, из которых следовало, что у больной был старший брат, Петя, повесившийся в возрасте девятнадцати лет, он увидел рисунок. На рисунке была изображена птица с отрубленной головой. Из шеи лилась кровь, изображённая неумелой рукой. На листке бумаги были две надписи.

Одна гласила «20.07.XXг. Лейбсман, 17 л., патопсихологическое исследование» и неразборчивая подпись. Вторая, явно принадлежащая другому человеку, была нанесена простым карандашом, буквы лихорадочно прыгали по всему листу:

«Пеструшка… Я ниела тибя мая падрушка… Они меня били а я неела»…



   
Tags: Бредятина
Subscribe
promo ya_schizotypic august 12, 2016 16:22 25
Buy for 10 tokens
… или пост-прейскурант. Вот я и восстановился до того уровня, когда я могу его написать. Кратко, суть поста: предлагаю услуги психоконсультанта. О том, как именно происходит работа со мной, написано в отдельном посте. Всё-таки препараты, поддержка К., психотерапия и постоянные самокопания…
  • Post a new comment

    Error

    default userpic
    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 5 comments